Терракс сидел перед городским советом во время речи Айни. Его глаза были прикрыты веками. Все темно-серые перья теперь были будто присыпаны белым инеем, и прямо сейчас казалось, словно прямо на "ресницах" лежат шапочки снега. В очертаниях птицелюда появилось нечто неуловимо более неллайское, пусть он внешне вроде бы и не изменился. Хотя клюв его двигался точно также, окружающим стало легче понять, когда он усмехается, или улыбается. В фигуре и жестах стало больше решительности и некоторой грации. Казалось, даже побитое всего несколько часов назад правое крыло ему больше не так досаждало, и его когти покоились на рукояти дара Илаи увереннее, чем когда-либо.
Сейчас Аль-Кхари неспешно, со вкусом курил. Дым, выходивший из его приоткрывавшегося клюва и ноздрей, был белым. Когда Айни договорила про поклонение, фаррак раскрыл глаза, смерил городской совет слегка отчужденным, холодным взглядом, будто он был частью не здесь и смотрел на все с высоты птичьего полета.
- Мне жаль, Георгий, Аринка, Захар. Мой мир перевернулся так же, как ваш. Но леди Айни говорит правду, и подбирает правильные слова. Молитесь и помните. Воспринимайте как стихию, или как нечто неотвратимое и могущественное. Как жестокая и долгая зима, которая рано или поздно наступит. К ней можно только готовить запасы, а когда она придет, молиться, что этого хватит, чтить и уважать её опасности, - промолвил... фаррак ли? Что-то в Терраксе уже не позволяло просто так, без оговорки звать его лишь "фарраком". Но, фаррак ли или нечто больше, а Аль-Кхари после этих слов встал, и, потушив трубку, продолжил: - Я, пожалуй, отправлюсь к агланкам. Может быть, они что-то тоже порекомендуют относительно дара. Если мне самому что-то придет в голову, или получу дельный совет - я найду вас.
